tamara_borisova: (вхождение в социум)
[personal profile] tamara_borisova
Дальше в шёлковом опять несколько готовых пунктов:

Формула справедливости
Формула несправедливости
Часы с кукушкой
Говорит Германия


Затем нынешний Итальянский полдень, а после него опять готовые

Сибирёк
Про малиновую собачку


Потом нужно будет писать:

Про красные туфельки
Бабутка
Рай наизнанку
Я и Ленин
Кровь-строительница
... и далее, — немного, всего примерно с десяток лоскутьев.


...Найди пылинку дальних стран.

Вспоминая нехитрый быт шестидесятых-семидесятых годов (собственно первое десятилетие с начала и по начало, и моей жизни тоже, потому что пробуждение моего сознания совпало с началом шестидесятых: летом 1960-го мне исполнился год, и я могла уже смотреть более или менее осознанно), я думаю о том, как мудро он был устроен эстетически.

Гобеленные коврики с незатейливыми сюжетами (утро в сосновом бору, лесные и речные пейзажи, уютные домики, обязательно в лесу — с полянками и лужайками, — с детьми и животными, птицами — зверями лесными и домашними, — в домиках уютные окошки, всегда — даже и днём — зовущие жёлтым светом, то ли от солнца, то ли от абажура, сбор винограда или прочего урожая, богатыри на лошадях и витязи на распутье, собачки и курочки, солнышко и ручеёк, мостики-кладочки через нестрашные водоёмы), картины в тяжёлых золочёных рамах примерно с тем же набором чудес — и на материале, имитирующем полотно и кракелюры, — ткани на шторах и платьях, белые колоннады официальных зданий, отовсюду звучащая музыкальная классика — всё это создавало ощущение уюта и надёжности, всё было освещено вечным и незаходящим светом греко-римской архаики — через ампир, «одомашненную античность».

Скатерти и коврики с бахромой, занавески и занавесы — бархатные и в домах, а не только в клубах и (кино)театрах: театральные завесы обыденности, — плюшевые пальто у бабушек, донашивавших свои «москвички» — чёрные и коричневые, приталенные и прямые, с плиссированными полами, до колен и укороченные, с круглыми воротниками и острыми, — но всегда с огромными пуговицами — почти античными пряжками-фибулами...

Италия в сюжетах — сбор винограда в окрестностях Неаполя (полные корзины сверкающего зелёным золотом и манящего чернильной синевой Неаполя!), прекрасные наездницы, холёные лошади, балконы и висячие сады, извержения вулканов, римские волки, уносящие вместе с Иваном-царевичем наших и заморских царевен, горы и долы, грозы и грёзы (Грёзы) — всё это пряталось до поры в пылинках и порах, но пускало корни в подкорке и со временем давало плоды.

Прививка античностью и вообще мировым искусством незаметно формировала классический вкус — потому что, думаете, такие уж простые платья и юбки носили наши бабушки — помните, в мелкий такой рисунок — синие, тёмно-зелёные, коричневые?

Не то в горошек, не то в бобы... нет, в огурцы!

Потому что любимейший мой рисунок (о, как мечтала я в юности, когда мне было лет двадцать, — о тёмно-зелёном платье с таким рисунком! хоть подходи к бабульке и проси продать или поменяться!) называется — арабский (турецкий, восточный, персидский, — нужное подчеркнуть) огурец!

Вот он:



А вот его история.
И символическое значение: движение, развитие, энергия, счастье, благополучие...



Алёнушка и три богатыря, витязь на распутье, Иван-царевич на сером волке; дети, бегущие от грозы, — Шишкин во всех видах: с медведями, без медведей, с водоёмами и без, корабельный лес и буреломный, — брюлловские прекрасные девушки, лошади, балконы и дети, — брюлловский же не менее (а может, более) прекрасный виноград, так что слюнки текли от ягод и слёзы от солнца, — а домики, домики! как же хотелось войти и жить — и не покидать крылечек, ну разве что ненадолго — покормить курочек и гусяточек, поиграть с кошечками и собачками...

Что из всего этого великолепия было у нас?

Ну конечно же сбор винограда в итальянский полдень — огромная картина в раме, висевшая то в одной комнате, то в другой, так что у меня сейчас ощущение, что виноград этот, освещённый негаснущим солнцем, — был везде: во всех комнатах нововасильевского дома, потом Ба́лках — и, кажется, даже в Сума́х!



Алёнушка — и, наверное, дети, бегущие от грозы (они потом вместе с Грёзом переехали к бабушке Марусе — скорее всего, когда мы уезжали из Нововасильевки, передали бабушке и картины — вместе с жёлтым буфетом и диваном? никогда не спрашивала почему-то у бабушки, не наш ли это у неё и диван с валиками, — наивно полагая, что и бабушка и диван были-есть-будут всегда...) — это на картинах.

Причём Грёз каким-то образом поранился — в холсте образовалась пробоина, — возможно даже при перевозке из Нововасильевки в Приазовье, мама хотела выбросить — бабушка не дала: подклеила с обратной стороны и повесила на стену в зале — как раз над жёлтым диваном с валиками.

Это «избалованное дитя» — исчерпывающий образ нашего с Лилей всегдашнего поведения с собаками и кошками, кормимыми, лечимыми и всячески богоспасаемо-опекаемыми нами, несмотря на запреты (не очень строгие, ибо сама мама была сердобольнее нас с Лилей, вместе взятых, — да и «балованности» особой я не вижу и сейчас в том, чтобы поделиться с другом хорошеньким кусочком):



Вот он, Грёз, в правом верхнем углу, он жил у нас ещё в Приазовье (фотка приазовская), потом переехал с нами в Нововасильевку, а потом опять вернулся в Приазовье — к бабушке Марусе:





А дети, бегущие от грозы, висели у бабушки на противоположной стене, над дверью, ведущей на дяди Толину и тёти Шурину половину.

Вот они у меня теперь здесь.

Алёнушка жила в бабушкиной спальне — над одной из кроватей, вдоль, а поперёк — висел Закон Божий, в связи с которым я решала неразрешимый вопрос (не)возможности убийства этим самым законом, — и мне её неизменно было очень и очень жалко, несмотря на то что она в одном была счастливее меня: мне всегда ужасно хотелось, чтобы у меня было такое же платье (и, наверное, с тех самых пор я питаю слабость к таким расцветкам... а впрочем, они были распространены тогда и в одежде живых бабушек, а не только живописных страдалиц).



Охотников на привале почему-то очень любили вешать в столовых, чайных и кафе — очевидно, для (сомнительного) аппетита:



Иван-царевич на сером волке мне не очень нравился — я чувствовала в этом сюжете какую-то фальшь — уж больно безрадостны были лица у всех, включая волка:



И почему-то я терпеть не могла портрет неизвестной Крамского — мне не нравилось это грубое заносчивое лицо, не нравился ракурс, колорит — словом, дама эта воплощала для меня всё самое отвратительное в людях, пейзаже и сюжете:



Шишкин — в том или ином виде или варианте — был у всех:


В лесу


Корабельная роща

У тёти Шуры с дядей Толей (тоже над дверью, тоже в зале — отделённом от бабушкиного коридором, — так что дети, бегущие от грозы, и корабельный лес висели спинами друг к другу — изнанкой картины) был вот этот шишкинский «Сосновый бор. Мачтовый лес в Вятской губернии»:



И всегда, во всех видах (в репродукциях, в самодельных копиях художников-любителей) мне очень нравился поленовский дворик.

Да и кому он может не понравиться?

Ведь там есть всё, что нужно человеку для счастья: и итальянско-римская неугасимая лампада солнца, и мандельштамовские зелёные луга, и неапольский виноградный травяной изумруд:


В. Поленов. Московский дворик. 1878

Три богатыря, витязь на распутье, утро в сосновом бору у нас были были гобеленные.







И если вы полагаете, что эти бесхитростные коврики так уж просты, — вы ошибаетесь...

Где-то я читала, что станки по производству тонких, но крепких и высочайшего качества (они благополучно прожили по полста лет и выглядят как новенькие) гобеленов были вывезены после войны из побеждённой Германии, и первое время на них изготавливали коврики с внеидеологическими немецкими сюжетами — с домиками-оленями-детьми-мостиками-лужайками, — а потом перепрограммировали на наши родимые — и тогда появились богатыри и витязи и наш сосновый (а не немецкий) лес...

Смотрите сами: вот это наши медведи в нашем бору (чудом сохранившиеся, но потёртые, потому что использовались в последние годы, как и богатыри, в качестве накидки на диванах и креслах):



А вот гобелен, подаренный мне Марией Прокофьевной летом 2012 года, — а его ей подарила Анна Емельяновна Москаленко, наша соседка, так что гобелен этот — из параллельного (зазеркального) домрайсада:

Альбом: Итальянский полдень в сосновом бору










Ну явно же немецкие домики?



И бахрома какая старательная:



Видите богатыря за спиной у моей подруги Любы?



А видите двух других за моей спиной?



Вскоре его вместе с этими товарищами постигла трагическая судьба: я порезала богатырей на жилет — который не дошила (по всегдашней своей половинчатости поступков), но через несколько лет благополучно обменяла эти куски на готовый — сшитый художницей Ириной Гаршиной из немецкого коврика (со старым сюжетом):





Вот я в нём в 2008 году:



...Всю жизнь я питаю нежную любовь к этим гобеленам и коврикам: накидкам и наволочкам, подушкам и обивкам.

Вот подушка на моём компово-садовом стуле (для больной спины лучше всего такой стул с сильно откинутой спинкой):



А вот наволочки, купленные в сэконде за сущие копейки (то ли по три гривны, то ли по пять, максимум семь, и было их — шесть!):





Альбом: Итальянский полдень в сосновом бору


Всё это время они лежали и ждали своего часа (нужно купить ещё подушки, скоро куплю), и я в них особо не вглядывалась (и не вчитывалась).

А полезла в шкаф, чтобы сфотографировать Марии Прокофьевнин гобелен, и ахнула!

Потому что написано на них примерно следующее:

Nón satis ést pulchr(a) ésse poémata: dúlcia súnto
Ét quocúmque volént amin(um) áuditóris agúnto.
Út ridéntibus ádridént, ita fléntibus ádflent
Húmaní voltús. Si vís me flére, doléndum (e)st
Prím(um) ipsí tibi: túm tua m(e) ínfortúnia láedent,
Télephe vél Peléu; male sí mandáta loquéris,
Áut dormítab(o) áut ridébo. Trístia máestum
Vóltum vérba decént, irátum pléna minárum,
Lúderitém lascíva, sevérum séria díctu.

Мало стихам красоты — пускай в них будет услада,
Пусть увлекают они за собой наши лучшие чувства!
Лица людей смеются с смеющимся, с плачущим плачут, —
Сам ты должен страдать, чтобы люди тебе сострадали,
Только тогда твои злоключения вызовут слёзы,
Будь ты Телеф иль Пелей. А начнёшь болтать как попало —
Я посмеюсь, а то и засну. Печальные лица
С грустною речью в ладу, сердитые — с гневною речью,
Лица весёлые — с шуткой, а строгие — с важным уроком.

(Перевод М. Гаспарова)

Из горациевской Науки поэзии — которая Ars poetica, ага.

Вот такая вот арс поэтика обыденной жизни...






...Ну, а в комнате белой, как прялка, стоит тишина,
Пахнет уксусом, краской и свежим вином из подвала.
Помнишь, в греческом доме: любимая всеми жена, —
Не Елена — другая, — как долго она вышивала?



Музыкальный киоск



Всевидящее Око

© Тамара Борисова
Если вы видите эту запись не на страницах моего журнала http://tamara-borisova.livejournal.com и без указания моего авторства — значит, текст уворован ботами-плагиаторами.

From:
Anonymous( )Anonymous This account has disabled anonymous posting.
OpenID( )OpenID You can comment on this post while signed in with an account from many other sites, once you have confirmed your email address. Sign in using OpenID.
User
Account name:
Password:
If you don't have an account you can create one now.
Subject:
HTML doesn't work in the subject.

Message:

If you are unable to use this captcha for any reason, please contact us by email at support@dreamwidth.org


 
Notice: This account is set to log the IP addresses of everyone who comments.
Links will be displayed as unclickable URLs to help prevent spam.

Profile

tamara_borisova: (Default)
tamara_borisova

January 2016

S M T W T F S
     12
3456 789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
31      

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated 20 July 2017 18:30
Powered by Dreamwidth Studios